О «культовом» сериале «Семнадцать мгновений весны», 1973

Кажется, лет сто тому назад, а именно в мае 1995 года по культовому каналу «ТВ-6 Москва» целиком показали сериал про Штирлица. Я тогда жил энергией, молодостью и духом старой школы, поэтому с наслаждением приобщился к этой популярнейшей картине. Особо ничего не понял, но был фасцинирован зловещей атмосферой саспенса, элегантными мундирами от Гуго Босса, очаровательной музыкой Таривердиева и, конечно, намертво впечатывающимся в память образом главного героя — который в нашей стране надолго, если не навсегда стал символом мужественности, целеустремленности и хитроумия.

А заодно и жертвой раздвоения личности, латентным алкоголиком, хулиганом и садистом, персонажем уникальных по цинизму и пошлости анекдотов, действующим лицом каких-то совсем уж похабных юмористических повестей и компьютерных игр, а после 2000 года — еще и материализовавшейся аватарой, взявшей в руки бразды правления Российской Федерацией. То есть подлинно народным героем, апроприированным самыми широкими массами, навеки вошедшим в культурный код эпохи. Так что я был просто обречен на reinvention “17 мгновений весны”. Разумеется, не кастрированную цветную версию, а ту самую, черно-бело-аскетичную.

Итак, сюжет известен всем: советский разведчик Максим Исаев под легендой высокопоставленного сотрудника нацистской разведки Штирлица в феврале-марте 1945 узнает о попытке правящих кругов Германии заключить сделку с Западом. Штирлицу нужно сорвать эти переговоры, но тут как назло он теряет последний канал связи с Москвой, да еще и попадает под подозрение внутренней безопасности — то есть находится на грани провала. Как Исаев выпутается из практически терминальной ситуации — об этом повествует 12-серийный фильм. Свои впечатления я изложу в нескольких тематических блоках: сначала пространно выскажусь о предыстории и производстве фильма, потом поделюсь своей оценкой его кинематографических качеств (сценарий, постановка, психология), и наконец, постараюсь затронуть политическую подоплеку «17МВ».


Фильм был снят в специфических условиях ведомственной реконфигурации в СССР. После ареста Берии советское карательное учреждение было разгромлено и из огромного Министерства преобразовано в скромный Комитет, да еще и с унизительной, но настойчиво подчеркиваемой оговоркой «при Совете Министров» (в системе советской власти — второстепенный орган, куда ниже Секретариата ЦК и, тем более, Политбюро). Полномочия были сильно урезаны, «на КГБ» ставили рабоче-крестьянских стоеросовых «комсомольцев», которые, впрочем, сумели сделать главное: превратить притон отмороженных уголовников и садистов в скромное бюрократическое ведомство, где невзрачные люди с бухгалтерской внешностью тихо шелестели бумажками и вдохновенно сочиняли отчеты об «украденных технологиях», «убийствах врагов народа», «вербовках в среде западного истеблишмента» и «прослушках западных дипломатов». Конечно, реально ничего подобного и в помине не было, задора КГБ хватало максимум на издевательство над деятелями искусства, финансирование зарубежных террористов и мафиози да бойкую куплю-продажу всякими запретными товарами и продуктами. Но тут ситуация немного изменилась.

Очередной безликий и бездарный номенклатурщик Андропов, инсталлированный в КГБ, решил отказаться от «вегетарианского» образа советской спецслужбы и поставил задачу превратить ее в свирепую тайную полицию, нагоняющую ужас как на мирных западных обывателей, так и на простых советских граждан. К тому же Андропов до того возглавлял негласную «партийную разведку» - куда более серьезную спецслужбу, чем КГБ — слияние этих ведомств привело к резкой активизации внешне- и внутриполитических акций советской тайной полиции. Modus operandi почти не изменился, зато как на дрожжах разбухли штаты и на пиар нового имиджа были брошены громадные средства.

Любопытно, что на Западе ему открыто подыгрывали, изображая «комитет» как «достойного и опасного противника» - здесь, конечно, дело в банальном освоении средств. Одно дело — апатичный «шелепинский» КГБ, в котором работали полторы калеки, боящиеся сами себя, на борьбу с этакой-то «красной угрозой» и миллиарда долларов не дадут. И совсем другое — грозная «кровавая гебня» эпохи «долгих семидесятых» - на фиктивном противостоянии этой полуфиктивной организации распиливались огромные бюджеты.

При этом в СССР имелась странная мода снимать т.н. «производственные драмы» - фильмы про работяг, доярок, милиционеров, шоферов — каждое ведомство старалось выделить бюджет и поведать стране о буднях подчиненного контингента, и КГБ здесь не было исключением. Но только при Андропове попёр такой вал агиографической продукции о «чекистах среднего звена» - как правило, совершенно безумных и вырвиглазных агиток, на фоне которых «17МВ» выглядит этаким «Куллинаном», гордо блистающим на вершине навозной кучи.

Фильм был снят в результате плодотворного сотрудничества тупых, но претенциозных крестьян, составлявших на тот момент основной кадр «комитета» (например, генерал ГБ Цвигун, всерьез считавший себя великим украинским писателем, сочинявший книжки и сценарии про «шпиёнов» — или другой «консультант», тоже генерал Пипия, присвоивший себе звание «доктора исторических наук и всех других наук тоже») с куда более талантливыми евреями, лояльными к советской власти, но, как всегда - «себе на уме». На этой почве возникли некоторые трения.


У фильма были действительно толковые консультанты. Письмо Борману на русском языке - это очень тонкий, даже изысканный ход. Но дилетанту невозможно понять логику профессионала...

Дело в том, что для «комитетских» Сталин был Отцом, а для «шестидесятников» - Сатаной. При этом гебилы не знали как снимать кино, а снять про себя кино им очень хотелось, и кроме того, у них были деньги — в этой связи они наладили контакт с еврейской интеллигенцией, относившихся к организации, откуда к концу 60-х выдавили почти всех их сородичей — с насмешливой прохладцей. Критика нацизма использовалась последними для того, чтобы эзоповым языком продолжить де-факто запрещенную при Брежневе критику сталинщины. Так что слова «Рейх», «НСДАП», «РСХА-Гестапо-СС» нужно механически заменять на «СССР», «ВКП(б)», «НКВД» соответственно. Скажем, усталую тираду Мюллера: “Они большие фантазеры, наши шефы. Им хорошо фантазировать, у них нет конкретной работы — а давать руководящие указания может даже дрессированный шимпанзе в цирке” можно с легкостью применить и к Сталину, и к Брежневу (да и к Путину, отметим из 2017 года — тоже). Потом рассерженный пьяный генерал в поезде, признающийся, что не сдался в плен только потому, что тогда убьют его семью и изрекающий что-то типа:
«Он решил, что можно воевать, не обучаясь в академии, а так... по наитию» - это разве не про Сталина? Не менее актуальна по сей день и другая фраза: «Чем больше мы имеем свобод — тем больше нам хочется СС». Но, говорят, в «конторе» популярна теннисная поговорка «острее дашь — острее получишь», и не привыкшие оставаться в долгу гэбэшники отыгрывались «на своем поле»...

Возможно, именно поэтому нацисты в фильме получились такими симпатичными. О персонажах первого плана чуть ниже, хотя неоспорим тот факт, что в «17МВ» наличествует целая плеяда «сниженных образов», смешных и неприятных нацистов, вроде Кальтенбруннера (спесивого и надутого мента, пренебрежительно отзывающегося о фронтовиках в духе «так каждый дурак может», и с пиететом — о своей работе в тылу по «выжиганию скверны»), растерянного труса Гиммлера или рядовых палачей. Но даже мерзейший из нацистов, Рольф, осуществляя свою гнусность, искренне сетует на паскудную судьбу, а потом просит сердечных капель. Пожалуй, эта сцена — лучшая в фильме, на грани гениальности, и уже этим картина себя оправдала — репрезентацией образа чекиста нациста - которому не нравится мучить людей, у которого от этого болит сердце, но он все же занимается этим, выполняя приказ и стоя на страже социалистического Отечества Фатерланда.

Но все же на случайных удачах не выедешь, и чтобы противоречия между ГБ и съемочной группой не привели к срыву производства, медиатором конфликта назначили знатного совписа, младшего «офицера» КГБ и убийцу - Юлиана Семеновича Ляндреса (более известного как «Семенов»). История болезни этого удивительного человека может послужить основой для авантюрного романа: «не приходя в сознание» закончил МГУ (дружил, кстати, с еще одним шпионом, Е.Примаковым), немножко шпионил в «финляндизирующемся» Афганистане, в 30 лет вошел в редколлегию «Москвы», эталонного образца т.н. «рептильной прессы», колеблющейся исключительно вместе с линией партии (сейчас это рупор православных шовинистов, замалчивающих тот факт, что журнал некогда был создан по личной отмашке Хрущева и в свое время критиковался сталинистами за «мещанский уклон»), умудряясь совмещать этот скорбный труд с каскадом загранкомандировок... В основном, в те страны, в которых на рубеже 60-70-х происходили События — в Испанию, Кубу, Чили, Индокитай и т.п.

Но «конторскую» карьеру сделать чего-то не смог — был не из того теста. Сыну даже советского «аристократа» не пристало служить в тайной полиции, ему страсть как не достает гибкого позвоночника, заискивающего взгляда и умения с одного удара разбивать почку связанному человеку... Так что Ляндрес пригодился по письменной части: умея более или менее (скорее «менее», чем «более» - но на советском безрыбьи...) складывать фразы в осмысленный текст он стал незаменимым ведомственным пропагандистом и ретранслятором неявных гебистских мессиджей, интенций и прочих эволюций.

Впрочем, всерьез это было востребовано лишь с назначением Андропова председателем КГБ - настоящий успех пришел к нашему великому труженику пишмашинки только после 1967 года. В этом году был опубликован первый значимый роман о Штирлице, а там сразу попёрли новые заказы на сценарии, экранизации, и карт-бланш на издание новых книг о советских силовых структурах. Впрочем, все это — типичная бульварная беллетристика низкого пошиба, и выделяется на этом фоне, повторюсь, только «17 мгновений весны», снятый старательной Татьяной Моисеевной Лиозновой. Однако в титрах — и это не случайно - фамилия сценариста «Семенова» идет прежде фамилии постановщицы. Что как бы говорит нам об истинной иерархии на съемочной площадке.


Фильм выполнен в почти авангардистской по тем временам стилистике: без начала и без конца. О том, что Штирлиц - «наш человек в Берлине» зритель узнает лишь к концу первой серии. Причем на ее протяжении почти ничего не происходит. Отсюда вытекают две основные проблемы картины. Первая — явственная нехватка материала, из которого могли бы смоделировать сюжет, так что событийная канва очень размыта. В итоге, событий, прямо и косвенно связанных с основной интригой фильма в первых сериях едва ли 50% от всего хронометража. Многочисленные лакуны пришлось забивать необязательными «лирическими» сценами, которые из-за смыслового рассинхрона между видеорядом и закадровыми комментариями напоминают немое кино скрещенное с радиопостановкой. Например, Штирлиц выполняет некие элементарные действия или просто молча крутит баранку, а за кадром похоронный голос «армянина» Копеляна подробно комментирует его богатый внутренний мир в стиле «Штирлиц только доказал в уме теорему Ферма». Сейчас, когда кинематографический постулат «сыграй, не проговаривай» превратился в аксиому, это выглядит особенно дико.

Но еще хуже моменты, просто кричащие о беспомощности режиссера, когда Гиммлер и Шелленберг в реальном времени 10 минут смотрят кинохронику, кто-то несколько минут молча читает донос, а тут еще минут на 5 военной хроники с редкими и глубокомысленными закадровыми комментариями, отрывки из каких-то чечеточно-плясовых быдлофильмов 30-х... И еще, и еще. И много раз. Пожалуй, единственное, что интересно было смотреть — кадры из блокадного Петербурга 1942 года ввиду их явной непостановочности. С середины сериала от этого понемногу начинают избавляться, но первые серии — сущая пытка, способная запросто отвратить нынешнего зрителя от просмотра. Впрочем, не исключено, что в условиях 70-х годов это воспринималось как аналог рекламных пауз, дающих возможность на пару минут отлучиться из-за телевизора.

Из этого вытекает и вторая беда. Сериал изначально не был задуман как коммерческое предприятие. Его бюджет неизвестен — но очевидно, что он весьма велик; при том показывали фильм бесплатно, транслируя его в поганый ящик каждого обывателя. Советские киношники нередко любят козырнуть ни о чем не говорящими в условиях фиктивности советских финансов цифрами разности бюджета и киносборов, мол «и мы могли снимать прибыльное кино, как американцы», но тут — глухо, полный молчок. Но любой сериал, даже самый идеологизированный — это шоу. Шоу должно создаваться по определенным правилам. Каждая минута, каждое произнесенное слово должны работать на шоу. Иначе не заработаешь денег. Но «17МВ» снимали не для того, чтобы заработать деньги, и следовательно, шоу нет в помине. Динамики нет почти никакой — на 12 серий «шпионского триллера», снятого чуть ли не как «наш ответ» гипердинамичному Джеймсу Бонду случается 4 вялых убийства, 1 драка и еще несколько «острых» сцен, которые можно пересчитать по пальцам левой руки Ельцина. Подозреваю, это все не столько из-за материальной скудости советской кинематографии, сколько из-за официальной идеологии, с негодованием относящейся к любым развлекательным элементам, а слово «шоу» и вовсе считавшей бранным, почти как «сиекс» и «ракинрол».

Принято считать, что апатичная тормознутость советского кино компенсируется «диалогами» и «психологически точными портретами персонажей». Отчасти это верно и в случае «17МВ». Многие цитаты из фильма, что называется, ушли в народ - «а вас я попрошу остаться», «маленькая ложь рождает большое недоверие», «что знают двое, знает и свинья», «ясность — это одна из форм полного тумана» и т.п. Правда, принадлежат они преимущественно главному нацистскому острослову — Мюллеру, в неотразимом исполнении Леонида Броневого. Главный герой, Штирлиц либо тупо молчит, либо роняет какую-нибудь «одесскую» хохмочку типа «Я не люблю, когда меня держат за болвана в старом польском преферансе», либо ведет штампованные кагебистские разговорчики:
-Кто у вас жил последние 6 дней?
-Это допрос?
-Нет, не допрос.
-То есть я могу не отвечать?
-Обязаны отвечать!
-А если откажусь?
-Вы не откажетесь...

Вообще, при повторном просмотре персонаж Штирлица страшно упал в моих глазах. В сущности, это явный антигерой, а может, даже и отрицательный персонаж, загримированный под положительного (как Глеб Жеглов из «МВИН»). Если рассматривать его в конкретном политическом контексте, то его злодейская сущность высвечивается совершенно отчетливо, но и средств кино достаточно, чтобы почувствовать к нему неприязнь.

Вячеслав Тихонов — фактурный мужчина, но посредственный актер, во всяком случае, судя по этому фильму. Когда его сдержанное, даже угрюмое лицо внезапно озаряется жуткой улыбкой Терминатора, когда он с явной натугой вставляет в речь ласковые слова («малыш», «девочка моя») — это пугает; когда учтивый и дисциплинированный Штирлиц начинает общаться с начальством в развязном, даже дерзком тоне (обычно добродушный Мюллер даже вынужден пару раз на него прикрикнуть из-за такого нарушения субординации) это просто раздражает и вызывает когнитивный диссонанс. Видимо, отсюда и происходят все эти анекдоты о том, что «Штирлиц прямо в кабинете спецсвязи высморкался в занавеску, он знал, что это опасно, но все же ему хотелось хоть на секунду вновь ощутить себя советским офицером».

Вдогонку к раздвоению личности идут некоторые поступки героя. Вообще-то не совсем ясно, каковы его прямые служебные обязанности — может создаться впечатление, что он этакий вольный художник в эсэсовском мундире: только и делает, что разъезжает по городу на «Мерседесе», посиживает в ресторанах, ходит в гости и принимает гостей, а на 23 февраля упивается до остекленения, печет картошку в камине и заплетающимся голосом пытается исполнить песню про Волгу. Лишь изредка он забегает в РСХА, на несколько минут поболтать с сослуживцами. В то время, как последние изнемогают от усталости, держа себя в бодрости лишь ударными дозами кофе и наркотиков.

Ну ладно, вроде, если вслушиваться, то Штирлиц курирует разработки «оружия возмездия» и специализируется на организации «радиоигры». Как советский шпион, разумеется, герой занимается противоположным: срывает нацистскую атомную программу и помогает бежать из плена русской радистке. Но какими методами пользуется, казалось бы, положительный герой?

Для начала, Штирлиц иницирует липовое дело против безвинного физика Рунге — ведь останься тот на свободе, Германия могла бы создать ядерную бомбу еще в 1944 году. Чтобы этого не произошло, бедный ученый отправлен героем в подвалы гестапо, прямиком под дубинал и кастеты оскаленных отморозков. Ничего себе поворот? Потом бравый штандартенфюрер обрабатывает — и вчистую обыгрывает - английского агента пастора Шлага, и ставит его на лыжи, угрожая, в случае невыполнения приказа убить его семью. Убить, искалечить, кстати, для Штирлица — что чашку кофе выпить — об этом можно судить по тому, как хладнокровно он разделался с Клаусом и Холтоффом. Он же по сути, убивает запутанного им на доверии несчастного дилетанта Плейшнера, отправляя его на верную и бессмысленную смерть, да еще попутно костерит его «сволочью и мразью». В свете всех этих поступков изначальное сочувствие к главному герою к финалу выветривается начисто. Однако на фоне лживого, наглого и бесчестного Штирлица контрастно смотрятся те, кого, казалось бы, советскому зрителю следовало ненавидеть всей душой — высшие офицеры нацистской спецслужбы.

По-моему, любимцем публики стал, в первую очередь Мюллер, даже несмотря на то, что он, якобы участвует в пытках (генерал-то!) и ведет внутренние разработки (копает на своих же). Но Броневой столь обаятелен и интересен, что его персонажу это прощаешь. Кроме того, в отличие от Штирлица, это цельная личность — он не скрывается за чужими личинами, горой стоит за своих подчиненных, и придерживается определенных, понятных и прозрачных принципов. Наконец, Мюллер по-настоящему добр и дружелюбен, хоть и пытается прикрыться маской циника: в сцене, когда отпечатки Штирлица нашли на чемодане с радиоаппаратурой группенфюрер на минуту впадает в шоковое состояние, он не может поверить в то, что «истинный ариец» Штирлиц — сталинский шпион, и из-за своего искреннего расположения к нему дает себя одурачить, хватаясь за соломинку небрежной брехни главного героя, прямо сияя, когда с того снимается подозрение. Непрофессионально, зато по-человечески понятно. Впрочем... по некоторым данным, реальный Мюллер в последние годы войны начал сотрудничать с разведкой СССР и после 1945 инкогнито жил где-то в соцлагере, так что при желании и этой сюжетной шероховатости можно найти объяснение. Еще две ошибки — киношный Мюллер на 10 лет старше настоящего и почему-то носит «шеврон старого борца», хотя вступил в НСДАП только в 1939 году — в принципе, можно полностью игнорировать.

Хорош также и Шелленберг, культурный и красивый мужчина, речи которого отличаются редкой трезвостью, точностью и убедительностью. На 10 лет младше Штирлица, но старше по званию и должности, причем не за счет лизоблюдства, а по делу. В принципе, Шелленберг — это портрет идеального начальника, вежливого и компетентного, стремительно делающего карьеру, и ведущего за собой наверх своих сотрудников; начальника не лезущего в личную жизнь подчиненных, но жертвующего собственным досугом ради общего блага. Конечно, в СССР таких шефов не было или почти не было, поэтому образ, замечательно воплощенный Олегом Табаковым выглядит особенно притягательно.

В свете вышесказанного стоит поговорить о проблеме мотивации действий героев. Что делают нацисты? Они творят и санкционируют неблаговидные поступки, порой — настоящие злодейства. Но во-первых, принимают груз моральной и юридической ответственности, не пытаясь прикрыться некими «высшими материями» (когда Вольф в Берне ведет переговоры с Даллесом и не пытается выторговать для себя амнистию, это пробирает даже американцев, чрезвычайно предвзято относящихся к СС). А во-вторых, у них есть настоящее дело — защитить свою страну от орд врагов, нагрянувших со всех сторон света, закончить войну если не с честью, то хотя бы без позора.


Чтобы разбить стену текста, вставлю сюда этот порадовавший меня слайд с футбольного матча между Третьим Рейхом и Хорватией.

Но вот чего хочет Штирлиц? Его связники? Его агентура? На протяжении просмотра я не мог избавиться от навязчивой мысли: Штирлиц ведь — высокопоставленный силовик, член номенклатуры, в Москве у него такой же ранг, как и в Берлине. Там бы он вел примерно такой же образ жизни, но... Приходилось бы ему общаться не с интеллигентными и добродушными нацистами в отлично сидящей униформе, а с вонючими хамами (типа Абакумова или Деканозошвили) в синих фуражках, хорошо говорящих лишь на русском матерном языке и вопящих на подчиненных так, что стёкла трескаются. В Германии Штирлиц мог себе позволить не быть подхалимом и при том сделать прекрасную карьеру. В СССР у него такой возможности не было — даже самые умелые советские языки стачивались в ноль от необходимости безостановочной полировки венценосных ягодиц. Ну и вечная угроза расстрелом, под которой до 1954 года ходил любой гебист. Немцы же Штирлица уважают и доверяют ему, считают настоящим товарищем. Даже Мюллер, интригуя против него, делает это скрепя сердце, оправдываясь и пытаясь мягко стелить. Могло бы такое быть в сталинском СССР? Не случайно в перестройку Ляндрес дописал продолжение «17МВ», в котором сталинцы после войны кидают Штирлица в каменный мешок, подвергают пыткам и казнят его жену и детей — этот вариант судьбы «Максима Исаева» выглядит вполне убедительно.

И вроде бы, коммунистическим фанатиком герой не является, что следует из дурацкой, лишенной всякой логики линии с «радисткой Кэт». Дурость этого сюжета настолько очевидна, что я позволю себе оставить его без комментариев, ибо, как сказал Жан Поль: «Глупость слишком безвинна и нерассудительна, чтобы бичевать ее сатирой, а порок слишком презренен, чтобы щекотать его смехом». Но линия эта все же выполняет важную функцию, и ее восприятие меняется, когда зритель понимает пронзительный смысл рискованнейших до сумасбродства поступков Штирлица: ведь штандартенфюрер спасает Кэт не от нацистов — он спасает ее от сталинцев. Понимая, что гестаповцы так или иначе выбьют из нее согласие сотрудничать (автоматом смертный приговор от СМЕРШа, который прибудет в Берлин уже через 2 месяца), он переводит стрелки на себя — и в какой-то мере искупает свое аморальное поведение в предыдущих сериях... Тем не менее, истинная сущность «Исаева» так и остается неразгаданной, двусмысленной, вызывающей раздражение. Все дело в том, что Ляндрес — не Набоков и не Гессе, и загадочность его персонажей — не следствие громадного таланта, а скорее следствие его явного дефицита. Образ Штирлица составлен на основе биографий самых разных личностей, но он так и не синтезировался в единое целое, а остался расслоенным на отдельные, не стыкующиеся друг с другом сегменты, что опять-таки обусловило юмористическое восприятие героя целевой аудиторией.

И все же, несмотря ни на что, фильм — смотрится. Я всерьез опасался, что не смогу осилить даже первые пару серий, но я смог. Потом-то ритм ускоряется, появляется интрига. Медитативный и размеренный ритм убаюкивает, простота изложения успокаивает, большинство персонажей быстро начинаешь воспринимать чуть ли не как добрых друзей, и в целом, зрелище настраивает на позитивный лад. Смотря такое кино, отдыхаешь. Неизбежную коммунистическую пропаганду легко можно фильтровать, тем более, идеологический заряд «17МВ» фактически нейтрализован взаимной борьбой гэбэшников и шестидесятников, вылившейся в излишнюю навороченность подачи (критика нацизма срывается благодаря параллельной эстетизации нацизма; восславление ГБ не вытанцовывается из-за гнусности главного героя и запутанности вложенных смыслов «эсэсовцы хорошие, потому что это аллегория КГБ, но эсэсовцы же и плохие, потому что это аллегория НКВД»). В принципе, на этом можно и завершить рассказ о фильме, но я не откажу себе в удовольствии поговорить еще и об историко-политическом значении «Семнадцати мгновений».


Вернемся к основной интриге картины: попыткам США и Британии заключить сепаратный мир с Германией и деятельности Штирлица по срыву этих замыслов. Западные союзники якобы хотят заключить сепаратный мир с Германией, причем сохранить там власть СС (чтобы удержать от анархии) и «не пустить большевиков в Европу». Однако стандартной пропагандистской манипуляцией является образ «союзников» как некой монолитной силы с общими интересами. Не было в их стане никакого единства, и интересы были диаметрально противоположными.

Скажем, США изначально планировали воевать против Британии, но, впрочем, даже подписание Атлантической хартии не помешало им устроить агрессивную экономическую экспансию на колониальные рынки (что сделало развал Империи неизбежным); обе страны успели повоевать с Францией, которую после оккупации провозгласили «тоже союзником», у Франции были свои надежды и чаяния и т.д. Но ни одна страна не была заинтересована во внезапном прекращении войны. США — по самой простой причине. Они только что вынырнули из Великой Депрессии благодаря военной мобилизации экономики и страшно не хотели погружаться в нее обратно, поэтому демилитаризация должна была быть размеренной и плановой — и срыв этого плана автоматически оборачивался новой рецессией.

Англичане руководствовались более изощренными мотивами. Спекулятивная «конспирологическая» версия утверждает, что Лондон был заинтересован в том, чтобы их марионетка Джугашвили (награжденный за боевые заслуги мечом от короля и тут же его прилюдно облобызавший) захватил в Европе как можно больше территорий, автоматически подпадающих под косвенное британское управление (вассал моего вассала — мой вассал). По более щадящей версии, англичане панически боялись серьезного утверждения США в Европе, поэтому негласно поддерживали СССР как заведомо более слабого противника. Они, к примеру, даже сорвали «общесоюзную» попытку прорыва в сердце Германии («Маркет-гарден»), чреватую завершением войны к концу 1944 года, слив немцам информацию и отправив на заклание свои лучшие части — ведь иначе СССР бы остался в границах 1940 года, а континентальная Европа вошла в американскую сферу влияния. Отсюда и редкостное безразличие британцев после 1945 к коммунистической узурпации в восточноевропейских странах, попытка сдачи Греции Москве, старательное стравливание СССР и США с синхронным разжиганием европейско-американских противоречий и т.п.


А эта актриса - моя любимица со времен "Кортика". Я, конечно, знаю, что нацистские чиновники даже чистокровным евреям продавали справки об "арийском происхождении", но для этого, по крайней мере, нужно было быть похожим на "арийца"...

Так что какое-то зондирование на предмет мира безусловно могло вестись, но во-первых, оно велось всеми без исключения сторонами конфликта, включая и СССР; во-вторых, основывалось исключительно на безоговорочной капитуляции Германии (т.е. разоружении всех ее формирований, полной оккупации ее территории, и ликвидации нацистского режима), в-третьих, поскольку «союзники» друг друга люто ненавидели, вся такого рода дипломатическая деятельность неизбежно носила частный характер и ни к чему серьезному привести не могла. Вопрос решился ad hoc, уже после физического сокрушения немецкого сопротивления, так что «зловещие планы Запада заключить сепаратный мир с нацистами» - не более, чем фикция, педалируемая коммунистическими пропагандистами исключительно от обиды на то, что Германия с удовольствием бы сдалась «союзникам» — но никак не СССР.

Но, впрочем, если бы мир-таки заключили бы в марте 1945 года, чем бы это обернулось? Под властью нацистов оставалась нынешняя территория ФРГ, Австрии, Дании, Норвегии, Чехии, Хорватии, части Венгрии, Голландии и Италии. Если бы они капитулировали, в живых осталось бы около 100 тысяч солдат союзников, 800 тысяч солдат Вермахта, 300 тысяч воинов Красной Армии, свыше миллиона мирных жителей означенных территорий и ценное имущество на десятки миллиардов долларов. Ну да, о создании ГДР, как и о советизации Венгрии, Чехословакии и, скорее всего, Польши речи бы не шло — ну, а такая ли это малая цена за мир? Даже глядя с коммунистической колокольни — «братские страны» ничего, кроме головной боли Москве не принесли и, в конечном счете, явились мощным катализатором кризиса советского социализма и последующего распада СССР. Так стоила ли овчинка выделки? Выходит, что Штирлиц изо всех сил бьется за то, чтобы угробить 300 тысяч лучших русских людей и вернуть Россию к границам XVII века... может быть, он в действительности работал не на Москву, а на Берлин?

Что меня в фильме еще напрягло: с неприятной назойливостью и странной многозначительностью утверждается, что высшие бонзы Третьего Рейха — Борман, Геринг, Гиммлер, Геббельс имели лишь «среднее образование». Пожалуй, однозначно верно это только в случае Бормана, который работал профессиональным боевиком, а эта стезя не требовала особой образованности. С натяжкой можно согласиться насчет Гиммлера, который выпустился из Мюнхенской Высшей Технической Школы дипломированным агрономом, но он учился в революционные 1919-1922 годы и ни дня не работал по специальности, так что его образование в принципе, можно признать средним. Но вот уже Геринг с отличием закончил Прусскую Военную Академию, дававшую слегка ущербное, но в принципе вполне высшее образование. Геббельс вообще был доктором филологии (его и в сериале неоднократно называют «доктором»), так что здесь вранье вообще беззастенчивое. Оно еще и нагнетается на продолжении фильма: в одной из серий на голубом глазу утверждают, будто «никто из верхушки нацистской Германии не имел даже высшего образования, не считая Шпеера и Шахта». Но ладно, пусть даже так. В Германии нашлось хотя бы два интеллигента. А сколько их было в СССР? В хунте ГКО, руководившей СССР в 1941-45 годах не было ни одного человека с высшим образованием. Даже в брежневском Политбюро 70-х они были страшной редкостью (всякие ВПШ, ИМЛ, Комакадемии и дефективные технические шараги, законченные, как правило, заочно, на руководящем посту и в возрасте под 40 лет за вузы считать, конечно, не будем, а то недолго Кадырова и Путина признать образованными людьми и даже кандидатами наук). Так к чему этот разоблачительный пафос? Кому-кому, а советским в этом вопросе следовало бы помолчать.

Тем более, при просмотре сериала очень хорошо чувствуется как его создателям недостает нормального гуманитарного образования. Вот, пожалуй, ничто так не отформатировало мозг жителям СССР, как «выдержки из личных дел» - говорят, ни одного школьника и студента 70-х годов не миновало поветрие составления подобных «характеристик» на себя и окружающих. Но эти «выдержки» - сущий идиотизм, они совершенно неинформативны, но переполнены какими-то туркменскими хвалебными руладами («характер нордический», «беспощаден к врагам рейха»). Вообще-то понятно, что если функционер дорос до полковничьей или генеральской должности, а то и входит в высший истеблишмент, то официальная характеристика должна быть положительной. Но столь же ясно, что в тоталитарных государствах на высшие посты не берут абсолютно чистых людей и на каждого есть компромат, который и должен содержаться в секретных папках (если они, конечно, действительно секретные). Но об этом народу не сказали, и когда, после 1992 года каждый получил теоретическую возможность ознакомиться со своим личным делом, представьте себе всю глубину разочарования...

Ну и еще лично у меня вызвала отторжение навязчивая пропаганда курения. Курят ВСЕ и ВЕЗДЕ! В первую очередь — положительные персонажи, да еще смакуя, блаженно растягиваясь в креслице, попивая кофеек, и выглядя так эффектно, что курение автоматически начинает ассоциироваться с мужественностью и стильностью. Учитывая, что фильм был рассчитан на детскую и юношескую, то есть, самую безмозглую аудиторию, это выглядит целенаправленной диверсией против подрастающего поколения. Самое смешное, что на самом деле нацисты вели яростную и успешную борьбу с курением, находящуюся на контроле у самого Гитлера и «любители подымить» воспринимались как идиоты и расовые дегенераты, что вряд ли далеко от истины. Можно, конечно, предположить, что исподтишка покуривая, немцы демонстрировали беззубую фронду диктатуре, но это из серии «советская власть не заслужила, чтобы я брился».

Ну и напоследок: всегда удивляет, когда «17МВ» называют «антифашистским фильмом» - вопреки здравому смыслу, это случается довольно часто. Не вижу в нем ничего антифашистского — как, впрочем, и во всем тематическом кинематографе СССР. Антифашизм — если отвлечься от порочного смысла любого термина с приставкой «анти-» - это не просто борьба с нацистской Германией или фашистской Италией, это, прежде всего, отстаивание демократических ценностей: свободы слова и совести, политического плюрализма, прозрачной и справедливой судебной и экономической системы, отказ от популизма и патернализма. Так что фильм вообще-то о борьбе одних фашистов (национал-социалистов) с другими (интернационал-социалистами), снятый третьими (гибридом первых двух), и ныне с удовольствием транслируемый «в цвете» четвертыми (совсем уж мутными личностями, позаимствовавшими почти все негативные особенности своих предшественников и избавившимися почти от всех позитивных).

Так что битва с фашизмом отнюдь не закончена. Нацизм, один из самых выпуклых его вариантов, до сих пор толком не осужден и в любой момент может вернуться в правовое поле. Сталинизм, его брат-близнец, не осужден вообще и с завидным упорством (несмотря на тотальное общественное неприятие) пропихивается в политическую доктрину РФ. Про фундаментализм вообще не хочется говорить. И все же есть повод для оптимизма: человеку присуще органическое стремление к свободе, которое в исторической перспективе перевесит всё - демагогию, ложь, подкуп, насилие - весь нехитрый инструментарий фашистских идеологов. Потому что фашизм - идеология XX века, а мы живем в XXI, где этот отживший реликт просто не имеет питательной среды. В ходе просмотра таких фильмов как «Семнадцать мгновений весны» в этом мнении утверждаешься с растущей уверенностью и растущей силой своей правоты.

https://richteur.livejournal.com/317073.html

хорошоплохо (никто еще не проголосовал)
Loading...Loading...

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован.